Иоганн хейзинга. Хёйзинга йохан. Доктор Антон ван дер Лем о творчестве Хёйзинги


Johan Huizinga [ˈjoːɦɑn ˈɦœyzɪŋɣaː] ; -) - нидерландский философ, историк, исследователь культуры, профессор Гронингенского ( -) и Лейденского ( -) университетов.

Биография

Труды

Хёйзинга получил мировую известность благодаря исследованиям по истории западноевропейского Средневековья и Возрождения . Наиболее известные произведения - «Осень Средневековья » () и «Эразм» (). Впоследствии самым знаменитым сочинением Хёйзинги стал трактат Homo Ludens («Человек играющий», ).

Доктор Антон ван дер Лем о творчестве Хёйзинги

Голландский исследователь творчества Йохана Хёйзинги доктор Антон ван дер Лем, говоря о неослабевающей привлекательности работ своего знаменитого соотечественника, указывает на пять их наиболее существенных признаков:

  • Любовь к истории исключительно ради неё самой. В подходе к изучению прошлого Хёйзинга, следуя Якобу Буркхардту , стремится не «извлечь уроки на будущее», но увидеть непреходящее. Он не преследует политических, экономических или социальных целей. Многие страницы его произведений характеризуются чертами осязаемой подлинности. Идеологические пристрастия над ними не властны.
  • Плюралистическое понимание истории и отказ от соблазнительных объяснений. История - живой, многогранный процесс, который мог бы протекать и иначе. История не имеет ни цели, ни необходимости, ни двигателя, ни всеопределяющих принципов. Хёйзинга отвергает монопричинность при анализе исторических процессов. Это даёт возможность его произведениям сохранять убедительность независимо от текущего времени.
  • Дар образного воплощения исторических событий. Хёйзинга не приемлет позитивистский взгляд на историю как на процесс, подлежащий рациональному объяснению. История для Хёйзинги не сообщение, не рассказ, а розыск, расследование.
  • Идея «исторической сенсации». Хёйзинга сравнивает ощущение «исторической сенсации» с музыкальным переживанием, вернее с постижением мира через музыкальное переживание.
  • Этический императив . Историк должен сохранять верность истине, по возможности корректируя свою субъективность. Стремление к истине - нравственный долг историка. Хёйзинга указывает на такие категории, как семь смертных грехов, четыре главные добродетели или стремление к миру и справедливости, как на ту мерку, с которой следует судить о событиях прошлого.

Определение истории по Хёйзинге

В эссе «Об определении понятия „история“» (нидерл. Over een definitie van het begrip geschiedenis ) Хёйзинга даёт следующее определение истории:

История - это духовная форма, в которой культура отдаёт себе отчёт о своём прошлом.

Оригинальный текст (нид.)

Geschidenis is de geestelijke vorm, waarin een cultuur zich rekenschap geeft van haar verleden

Over een definitie van het begrip geschiedenis

Хёйзинга трактует элементы этого определения следующим образом:

  • Духовная форма - широкое понятие, включающее не только науку, но и искусство. Таким образом, определению соответствует не только научная история, но и нарративные хроники, исторические легенды и прочие формы исторического сознания, существовавшие и существующие в разных культурах.
  • Культура . Под культурой в данном контексте понимается культурное сообщество, например, нация, племя, государство. Культура может быть монолитной, а может разделяться на различные субкультуры.
  • Отдаёт себе отчёт . Это означает, что целью занятий историей (в какой бы форме они ни выражались - как хроника, мемуары, научное исследование) является понимание и интерпретация окружающей действительности.
  • Своё прошлое . По Хёйзинге, каждая культура имеет своё собственное прошлое. Под прошлым конкретной культуры подразумевается не только прошлое самих представителей культуры, а тот общий образ прошлого (своего и чужого), который господствует в данной культуре. Хёйзинга считает, что каждая культура будет иметь свой взгляд на прошлое и будет «писать историю» по-своему. Более того, в пределах одной культуры разные субкультуры будут иметь разную историю (в значении «разный образ истории»). В качестве примера приводится различная интерпретация истории Нидерландов с точки зрения протестантов и социалистов. Хёйзинга считает эту ситуацию нормальной, но на том условии, что историк, работающий в рамках своей культуры, должен стараться следовать истине (этический императив).

Библиография

  • Об исторических жизненных идеалах/ Пер. с голландского Ирины Михайловой под ред. Юрия Колкера. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992.
  • Homo Ludens; Статьи по истории культуры. / Пер., сост. и вступ. ст. Д. В. Сильвестрова ; Коммент. Д. Э. Харитоновича . - М.: Прогресс - Традиция, 1997. - 416 с ISBN 5-89493-010-3
  • Осень Средневековья: Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах // = Herfsttij der Middeleeuwen / Пер. с нидерл. Сост. и пер. Сильвестрова Д. В.; Вступ. ст. и общ. ред. Уколовой В. И.; Заключ. ст. и науч. коммент. Харитоновича Д. Э. - М .: Прогресс-Культура, 1995. - Т. 1. - 413 с. - (Памятники исторической мысли). - ISBN 5-01-004467-6 .
  • Культура Нидерландов в XVII веке. Эразм. Избранные письма. Рисунки. Сост. и пер. Д. В. Сильвестрова Издательство Ивана Лимбаха , 2009
  • Тени завтрашнего дня. Человек и культура. Затемнённый мир: Эссе. Сост.,пер. и предисл. Д. В. Сильвестрова . Комм. Д.Харитоновича. СПб: Издательство Ивана Лимбаха , 2010
  • Осень Средневековья. Сост.,пер. и предисл. Д. В. Сильвестрова Издательство Ивана Лимбаха , 2011
  • Homo ludens. Человек играющий. Сост., пер. и предисл. Д. В. Сильвестрова . Комм. Д. Харитоновича. СПб: Издательство Ивана Лимбаха , 2011

Напишите отзыв о статье "Хёйзинга, Йохан"

Примечания

Ссылки

  • в библиотеке Максима Мошкова

Отрывок, характеризующий Хёйзинга, Йохан

В 1806 году старый князь был определен одним из восьми главнокомандующих по ополчению, назначенных тогда по всей России. Старый князь, несмотря на свою старческую слабость, особенно сделавшуюся заметной в тот период времени, когда он считал своего сына убитым, не счел себя вправе отказаться от должности, в которую был определен самим государем, и эта вновь открывшаяся ему деятельность возбудила и укрепила его. Он постоянно бывал в разъездах по трем вверенным ему губерниям; был до педантизма исполнителен в своих обязанностях, строг до жестокости с своими подчиненными, и сам доходил до малейших подробностей дела. Княжна Марья перестала уже брать у своего отца математические уроки, и только по утрам, сопутствуемая кормилицей, с маленьким князем Николаем (как звал его дед) входила в кабинет отца, когда он был дома. Грудной князь Николай жил с кормилицей и няней Савишной на половине покойной княгини, и княжна Марья большую часть дня проводила в детской, заменяя, как умела, мать маленькому племяннику. M lle Bourienne тоже, как казалось, страстно любила мальчика, и княжна Марья, часто лишая себя, уступала своей подруге наслаждение нянчить маленького ангела (как называла она племянника) и играть с ним.
У алтаря лысогорской церкви была часовня над могилой маленькой княгини, и в часовне был поставлен привезенный из Италии мраморный памятник, изображавший ангела, расправившего крылья и готовящегося подняться на небо. У ангела была немного приподнята верхняя губа, как будто он сбирался улыбнуться, и однажды князь Андрей и княжна Марья, выходя из часовни, признались друг другу, что странно, лицо этого ангела напоминало им лицо покойницы. Но что было еще страннее и чего князь Андрей не сказал сестре, было то, что в выражении, которое дал случайно художник лицу ангела, князь Андрей читал те же слова кроткой укоризны, которые он прочел тогда на лице своей мертвой жены: «Ах, зачем вы это со мной сделали?…»
Вскоре после возвращения князя Андрея, старый князь отделил сына и дал ему Богучарово, большое имение, находившееся в 40 верстах от Лысых Гор. Частью по причине тяжелых воспоминаний, связанных с Лысыми Горами, частью потому, что не всегда князь Андрей чувствовал себя в силах переносить характер отца, частью и потому, что ему нужно было уединение, князь Андрей воспользовался Богучаровым, строился там и проводил в нем большую часть времени.
Князь Андрей, после Аустерлицкой кампании, твердо pешил никогда не служить более в военной службе; и когда началась война, и все должны были служить, он, чтобы отделаться от действительной службы, принял должность под начальством отца по сбору ополчения. Старый князь с сыном как бы переменились ролями после кампании 1805 года. Старый князь, возбужденный деятельностью, ожидал всего хорошего от настоящей кампании; князь Андрей, напротив, не участвуя в войне и в тайне души сожалея о том, видел одно дурное.
26 февраля 1807 года, старый князь уехал по округу. Князь Андрей, как и большею частью во время отлучек отца, оставался в Лысых Горах. Маленький Николушка был нездоров уже 4 й день. Кучера, возившие старого князя, вернулись из города и привезли бумаги и письма князю Андрею.
Камердинер с письмами, не застав молодого князя в его кабинете, прошел на половину княжны Марьи; но и там его не было. Камердинеру сказали, что князь пошел в детскую.
– Пожалуйте, ваше сиятельство, Петруша с бумагами пришел, – сказала одна из девушек помощниц няни, обращаясь к князю Андрею, который сидел на маленьком детском стуле и дрожащими руками, хмурясь, капал из стклянки лекарство в рюмку, налитую до половины водой.
– Что такое? – сказал он сердито, и неосторожно дрогнув рукой, перелил из стклянки в рюмку лишнее количество капель. Он выплеснул лекарство из рюмки на пол и опять спросил воды. Девушка подала ему.
В комнате стояла детская кроватка, два сундука, два кресла, стол и детские столик и стульчик, тот, на котором сидел князь Андрей. Окна были завешаны, и на столе горела одна свеча, заставленная переплетенной нотной книгой, так, чтобы свет не падал на кроватку.
– Мой друг, – обращаясь к брату, сказала княжна Марья от кроватки, у которой она стояла, – лучше подождать… после…
– Ах, сделай милость, ты всё говоришь глупости, ты и так всё дожидалась – вот и дождалась, – сказал князь Андрей озлобленным шопотом, видимо желая уколоть сестру.
– Мой друг, право лучше не будить, он заснул, – умоляющим голосом сказала княжна.
Князь Андрей встал и, на цыпочках, с рюмкой подошел к кроватке.
– Или точно не будить? – сказал он нерешительно.
– Как хочешь – право… я думаю… а как хочешь, – сказала княжна Марья, видимо робея и стыдясь того, что ее мнение восторжествовало. Она указала брату на девушку, шопотом вызывавшую его.
Была вторая ночь, что они оба не спали, ухаживая за горевшим в жару мальчиком. Все сутки эти, не доверяя своему домашнему доктору и ожидая того, за которым было послано в город, они предпринимали то то, то другое средство. Измученные бессоницей и встревоженные, они сваливали друг на друга свое горе, упрекали друг друга и ссорились.
– Петруша с бумагами от папеньки, – прошептала девушка. – Князь Андрей вышел.
– Ну что там! – проговорил он сердито, и выслушав словесные приказания от отца и взяв подаваемые конверты и письмо отца, вернулся в детскую.
– Ну что? – спросил князь Андрей.
– Всё то же, подожди ради Бога. Карл Иваныч всегда говорит, что сон всего дороже, – прошептала со вздохом княжна Марья. – Князь Андрей подошел к ребенку и пощупал его. Он горел.
– Убирайтесь вы с вашим Карлом Иванычем! – Он взял рюмку с накапанными в нее каплями и опять подошел.
– Andre, не надо! – сказала княжна Марья.
Но он злобно и вместе страдальчески нахмурился на нее и с рюмкой нагнулся к ребенку. – Ну, я хочу этого, сказал он. – Ну я прошу тебя, дай ему.
Княжна Марья пожала плечами, но покорно взяла рюмку и подозвав няньку, стала давать лекарство. Ребенок закричал и захрипел. Князь Андрей, сморщившись, взяв себя за голову, вышел из комнаты и сел в соседней, на диване.
Письма всё были в его руке. Он машинально открыл их и стал читать. Старый князь, на синей бумаге, своим крупным, продолговатым почерком, употребляя кое где титлы, писал следующее:
«Весьма радостное в сей момент известие получил через курьера, если не вранье. Бенигсен под Эйлау над Буонапартием якобы полную викторию одержал. В Петербурге все ликуют, e наград послано в армию несть конца. Хотя немец, – поздравляю. Корчевский начальник, некий Хандриков, не постигну, что делает: до сих пор не доставлены добавочные люди и провиант. Сейчас скачи туда и скажи, что я с него голову сниму, чтобы через неделю всё было. О Прейсиш Эйлауском сражении получил еще письмо от Петиньки, он участвовал, – всё правда. Когда не мешают кому мешаться не следует, то и немец побил Буонапартия. Сказывают, бежит весьма расстроен. Смотри ж немедля скачи в Корчеву и исполни!»
Князь Андрей вздохнул и распечатал другой конверт. Это было на двух листочках мелко исписанное письмо от Билибина. Он сложил его не читая и опять прочел письмо отца, кончавшееся словами: «скачи в Корчеву и исполни!» «Нет, уж извините, теперь не поеду, пока ребенок не оправится», подумал он и, подошедши к двери, заглянул в детскую. Княжна Марья всё стояла у кроватки и тихо качала ребенка.
«Да, что бишь еще неприятное он пишет? вспоминал князь Андрей содержание отцовского письма. Да. Победу одержали наши над Бонапартом именно тогда, когда я не служу… Да, да, всё подшучивает надо мной… ну, да на здоровье…» и он стал читать французское письмо Билибина. Он читал не понимая половины, читал только для того, чтобы хоть на минуту перестать думать о том, о чем он слишком долго исключительно и мучительно думал.

Йохан Хёйзинга (нидерл. Johan Huizinga, 7 декабря 1872, Гронинген —1 февраля 1945, Арнем) — нидерландский философ, историк, исследователь культуры.

Профессор Гронингенского (1905-1915) и Лейденского (1915-1940) университетов.

Хёйзинга родился в семье священника-меннонита. Изучал историю индоевропейской литературы и общую историю. В 1897 защитил диссертацию, посвящённую образу видушаки в индийской драме. В 1905 г. получил должность профессора Гронингенского университета, где преподавал до 1915 г. Затем перешёл в Лейденский университет и оставался его профессором вплоть до 1942 г., когда немецкие оккупационные власти запретили ему преподавание за негативные отзывы о нацизме и антисемитизме.

В годы немецко-фашистской оккупации Нидерландов учёный был арестован и заключён в концлагерь.

Хёйзинга получил мировую известность благодаря исследованиям по истории западноевропейского Средневековья и Возрождения. Наиболее известные произведения — «Осень Средневековья» (1919) и «Эразм» (1924). Впоследствии самым знаменитым сочинением Хёйзинги стал трактат Homo Ludens («Человек играющий», 1938).

Книги (5)

Сборник книг

Йохан Хёйзинга получил мировую известность благодаря исследованиям по истории западноевропейского Средневековья и Возрождения.

Наиболее известные произведения — «Осень Средневековья» (1919) и «Эразм» (1924). Впоследствии самым знаменитым сочинением Хёйзинги стал трактат Homo Ludens («Человек играющий», 1938).

Homo ludens. Человек играющий

Фундаментальное исследование выдающегося нидерландского историка и культуролога И.Хейзинги «Homo ludens. Человек играющий», анализируя игровой характер культуры, провозглашает универсальность феномена игры и се непреходящее значение в человеческой цивилизации.

Давно уже признанное классическим, это произведение отличают научная ценность, широта охвата, разнообразие фактического материала, обширная эрудиция, яркость и убедительность изложения, прозрачность и завершенность стиля.

Культура Нидерландов в XVII веке. Эразм. Избранные письма. Рисунки

Книга завершает начатое выходом в свет «Осени Средневековья» (1988) и продолженное затем «Homo ludens / Человеком играющим» (1997) издание основных произведений выдающегося нидерландского ученого ЙоханаХёйзинги (1872-1945).

Эссе «Культура Нидерландов в XVII веке» посвящено анализу причин и особенностей нидерландской культуры «золотого века». Монография «Эразм» раскрывает сложную и противоречивую личность великого Роттердамца, одного из властителей дум эпохи Гуманизма.

В письмах И. Хёйзинга предстает перед нами широко образованным, ярким и разносторонним человеком, до конца преданным научному и моральному долгу. Его художественные дарования демонстрируют также стихи и рисунки.

Осень Средневековья

Осень Средневековья — философско-культурологический трактат голландского автора Йохана Хёйзинги.

Впервые был опубликован на голландском языке в 1919 году. Трактат описывает духовную ситуацию во Франции и Нидерландах в XIV-XV веках. Особое внимание автор обращает на рыцарство (Глава IV. Рыцарская идея; Глава VI. Рыцарские ордена и рыцарские обеты), идею сословного разделения общества и средневековый образ любви.

Тени завтрашнего дня. Человек и культура. Затемненный мир

Книга включает социокультурные работы выдающегося нидерландского историка Йохана Хёйзинги (1872-1945).

В эссе «Тени завтрашнего дня» исследуются причины и возможные следствия духовного обнищания европейской цивилизации в преддверии надвигающейся катастрофы — Второй мировой войны. Статья «Человек и культура» обосновывает нерасторжимое единство этих понятий. В эссе «Затемненный мир» содержится краткий историко-культурный анализ событий многовековой жизни Европы, и на его основе высказывается прогноз о возрождении культуры в послевоенный период.

Произведения Й. Хёйзинги отличают глубина и высокий гуманизм, они провозглашают и отстаивают неизменную ценность духовной свободы. Книга предназначена как специалистам — историкам, философам, культурологам, — так и широкому кругу интеллигентных читателей.

Сегодня мало кто вспомнит фамилии первых нобелевских лауреатов по литературе. Самую первую, в 1901 году, получил полузабытый, точнее - почти забытый ныне, французский поэт Сюлли-Прюдом. А в следующем, 1902 году, она была присуждена Теодору Моммзену - столпу немецкой исторической науки да, пожалуй, и всей европейской. За его "Римскую историю". Это не стало исключением в истории литературной нобелианы. Второй раз лауреатом-нелитератором стал в 1953 году Уинстон Черчилль за мемуары о Второй мировой войне, имеющие все признаки исторического исследования.

Но труд Моммзена был образцом. Изумительно фундированный, лишенный малейшей эмоциональности, с тщательно проверяемыми фактами, подчеркнуто критично относящийся к любым сомнительным изложениям современников, похожий на перекрестный допрос честнейшего следователя, отбрасывающего все ненужное. Этот труд был торжеством взвешенности, беспристрастности.

На следующий год после получения Нобелевской премии Моммзен ушел в мир иной. И, может быть, вместе с ним в ХIХ веке осталась та наука, которая утверждала: "История - это факт". Нет, ответил ему век ХХ: "История - это интерпретация". И сам себе задал вопрос: "А где ее границы?"

Ведь факт опирается на источник. Но исторический источник - это всего лишь след, причем неполный, того, что произошло в прошлом. Следовательно, в реальности история имеет дело не с фактами, а с их неполноценными, в сущности, следами. Из чего, в свою очередь, следует, что объективизм в духе Моммзена - это всего лишь одна из интерпретаций. Возможны и другие.

Иными словами: если мы отказываемся от строгого следования (пускай и с долей критичности) за хрониками прошлого, то должны дать себе волю. Но при этом следовать, как говорил один из реформаторов исторической науки Марк Блок, "закону честности, который обязывает историка не выдвигать никаких положений, которые нельзя было бы проверить". Итак, первое условие сформулировано - интеллектуальная честность.

И все же даже этого мало. Никто не может убежать от себя, от своего мира. Личность историка накладывает отпечаток на то, что он пишет. Одиноко стоящий от всех Арнольд Дж. Тойнби, изобретатель истории человечества как истории цивилизации, ныне весьма популярной, был не просто верующим христианином. Для него Христос - Спаситель - был единственным по-настоящему заслуживающим внимания персонажем всей человеческой истории. Цивилизационная история Тойнби, изложенная в многотомном "Постижении истории", что бы в ней ни анализировалось, - исламский ареал или Поднебесная, цивилизация Майя или несостоявшаяся северохристианская цивилизация, - подчинена одной идее: Христос - вот единственный, кто заслуживает того, чтобы каждый отдельный человек учился у него.

Русский антипод Тойнби - Лев Гумилев - рассматривает историю (возможно, сам того не сознавая) исходя из своего длительного лагерного опыта. История для него - одна большая Зона, откуда бежать способны только яростные пассионарии. Побег пассионария из Зоны - это и походы Чингиз-Хана, и расширение московской династией территории своего обитания.

Лучшие дня

Ни Тойнби, ни Гумилев не грешили против фактов. Но их интерпретации навязывали единственную, неповторимую трактовку истории. В этих трактовках нет уязвимых мест. В них надо просто верить. Кстати, и Тойнби, и Гумилев, будучи, естественно, антимарксистами, именно в этом, в изумительной "подогнанности", непробиваемости своих интерпретаций, удивительно схожи со своим главным идеологическим врагом - Карлом Марксом.

Этот путь, возможно, и не совсем ложный, но архаический. Что если пойти совсем иным путем?

В 1915 году в Голландии вышла объемистая книга мало кому до того знакомого исследователя Йохана Хейзинги "Осень Средневековья". Книга имела подзаголовок: "Исследование форм жизненного уклада и форм мышления во Франции и Нидерландах в ХIV и ХV веках". Если и были в ХХ веке действительно грандиозные открытия, то они содержались именно в этой книге. Все предыдущие и последующие интерпретации касались, по преимуществу, социальных, экономических, политических подвижек в истории человечества. В этой истории действовали герои, полководцы, короли, вожди восстаний, финансовые махинаторы, организаторы остроумных засад, авантюристы - да кто угодно.

Плюс - "народные массы". То пассивно плывущие по волнам исторического процесса, то - по другой версии - активные творцы истории.

И вдруг нашелся человек, которому все это было просто неинтересно. Как неинтересно что-либо интерпретировать в том или ином духе.

Нашелся человек, выведший на первый план уклад жизни и формы мышления. То есть то, что впоследствии получило суперпопулярное ныне наименование - ментальность. Не Хейзинга придумал этот термин - он появился чуть позже во Франции, в начале 20-х годов ХХ века. Но Хейзинга был первым, кто занялся ментальностью вплотную, кто показал, как найти подход к ее изучению.

Самое интересное, что формального исторического образования Йоган Хейзинга не имел. Историком он стал случайно, когда судьба заставила его пойти преподавать историю в одной из голландских школ. Но именно это, возможно, придало ту свежесть взгляда, что ввела его в число истинных первооткрывателей нового. Причем там, где, казалось, ничего нового открыть нельзя.

При этом за его спиной уже стоял бастион мировой культуры. И еще два качества, о которых он сам говорил: "Мудрость и Доброта". Его книгу переиздают регулярно на всех языках. И спорят о ней по сей день. Значит, она ничуть не устарела. Как и то новое, что внес Хейзинга в познание истории и культуры.

Как стать мудрым и добрым

Йохан Хейзинга родился в 1872 году в небольшом городе Гронинген, что на севере Голландии. Несколько поколений его предков были протестантскими священниками менонитского толка. Но при этом, как писал выдающийся русский христианский мыслитель С. Аверинцев, открывший Хейзингу для России: "В ходе духовного развития Хейзинги это унаследованное христианство подверглось сильной секуляризации, утеряв всякие конфессиональные черты и превратясь в дополнение (и в корректив) к традиции классического гуманизма".

С самого начала своей жизни Хейзинга был абсолютным гуманитарием, не интересовавшимся тем, что называется точными или естественными науками. Хотя его отец (биографы Хейзинги почему-то упорно подчеркивают тот факт, что он страдал от благоприобретенного сифилиса) занимался химией и биологией. В гимназии Хейзинга увлекся семитскими языками - ивритом и арабским. Знавшие его отмечали, что он всегда работал без спешки и суеты, при этом не ставя перед собой никаких целей. Он изучал только то, что ему было интересно само по себе. В своей автобиографии "Мой путь историка" (все-таки историка!) он говорит, что не был усердным читателем.

Усердным - с точки зрения академического процесса, как это представляет себе обыватель, в том числе остепененный и обремененный званиями и дипломами. При этом с юности за Хейзингой закрепилась слава человека, который рано встает и все успевает. Хотя его любимым занятием были просто одинокие прогулки, во время которых так хорошо думается. Он ценил свои мысли и старался просто понять то, что парит в воздухе.

Нидерланды конца ХХ века были относительно бедной страной. Остаток заокеанских колоний не приносил доходов развалившейся империи. Земля была худородной, а быт тех лет - это быт, запечатленный в "Едоках картофеля" Ван-Гога. У семьи Хейзинги не хватило денег, чтобы послать сына в Лейденский университет, где он смог бы продолжить изучение семитских языков. Пришлось ограничиться университетом в Гронингене, где была специальность "Голландская филология". Почему-то в эту филологию было включено изучение санскрита.

Юный Хейзинга был подчеркнуто аполитичен. Даже не читал никаких газет. Настоящая жизнь, полагал он, пребывает в душе человека. Искусство Хейзинга почитал выше жизни, точнее - ее высшей ступенью.

После Гронингена он продолжил обучение в Лейпциге, где изучал славянские языки, а также литовский и древнеирландский. Опять-таки, с точки зрения обывателя, занятия пустые. Его диссертация называлась: "О видушаке в индийской драме" (видушака - шут), для чего ему понадобилось прочитать на санскрите большинство древнеиндийских пьес. В работе Хейзинга показал глубокое отличие восточного понимания смешного от европейского.

После защиты диссертации он не нашел работы по специальности, и ему пришлось пойти обычным гимназическим учителем истории в Харлеме. Он по-настоящему занялся историей, лишь начав ее рассказывать. "О критическом фундаменте я не беспокоился. Более всего мне хотелось дать живой рассказ", - вспоминал он. Эту живость он перенес и в свои работы. Живость, а не беллетризованность. Не случайно академические историки всегда относились к нему с подозрением. "Роскошная вещь, - сказал об "Осени Средневековья" один из них, - только не думайте, что это похоже на историю". Другой отмечал, что Хейзинге "всегда не хватало солидной методологической базы". Но после того как мир ознакомился с трудами Хейзинги, история как анализ ментальности сама стала методологией. Это факт.

Вероятно, в нем был какой-то свет, ибо когда освободилось место на кафедре истории в Гронингене, он подал документы и был, вопреки сопротивлению университетской общественности, но по настоянию своего учителя, зачислен на кафедру без единой публикации по истории. За время преподавания с 1904 по 1915 годы он практически не опубликовал ничего. С точки зрения классических университетских традиций - почти нонсенс. Зато он удачно женился на дочери одного из почтенных гронингенских бюргеров, занимавшего одновременно высокий пост в местном самоуправлении.

Потом Хейзинга признавался, что в эти годы в его сознании произошел разрыв с Востоком. И сближение с европейской историей. Прежде всего, с поздним Средневековьем. Он сам рассказал, что во время одной из прогулок его осенила идея: позднее Средневековье - не провозвестие будущего, а отмирание уходящего в прошлое. Уходила в прошлое история, начавшаяся от республиканского Рима. Пересказывать то, что вышло из-под его пера, - совершенно бессмысленно. Просто читать этот текст - наслаждение. Впервые читатель мог понять чувства и мысли других, уходящих, людей. Людей давно минувшей эпохи. Это потом начнут искать определение ментальности как связи между временем и пространством в восприятии отдельного индивидуума, а также кодов и знаков этой связи.

А тогда, в начале 20-х, - новый поворот. Ни разу не побывав в Америке, Хейзинга написал книгу о ней, видя в ней будущее. Осень Средневековья - томительное и сладостное увядание. Современная Америка - бурный старт в будущее.

В это время он уже переехал из Гронингена и стал преподавать в Амстердамском университете. На деньги голландского правительства он едет в США и пишет вторую книгу об этой стране. Ему предлагали остаться там, но он вернулся на родину. Общественное признание росло. Он был даже одним из свидетелей на свадьбе принцессы Юлианы и немецкого финансиста Бернарда, ставшего нидерландским принцем.

Удивительно, но когда пишутся эти строки, принц Бернард все еще жив, находится в полном сознании, а на троне Голландии - его дочь Беатрис.

В 1938 году еще одна интеллектуальная новация - книга "Homo Ludens" - "Человек играющий". В сущности, это была первая в гуманитарном знании полноценная книга той сферы, что потом стала именоваться "культурологией". Сегодня, когда в культурологи идут преимущественно люди, ленивые умом, это понятие оказалось весьма дискредитированным. Но Хейзинга показал, как через культуру, точнее, через ее малую часть - через игру, можно увидеть мир и войну, политику и поэзию, флирт и спорт - да что угодно. Это была и великолепная игра ума. Хейзинга как никто соответствовал образу Магистра игры из "Игры в бисер" Германа Гессе. Да и история для него - не столько наука, не столько искусство, сколько загадочная и прекрасная игра в бисер, где только честность, мудрость и доброта имеют значение.

Его первая жена скончалась, он женился вторично. Интеллектуальный статус Хейзинги в Европе был необычайно высок, хотя и в достаточно узких кругах. Тем не менее, для своей страны он был одним из интеллектуальных и моральных лидеров. В Европе же и в Америке его идеи расходились как горячие пирожки. Причем слишком многие не только не ссылались на Хейзингу как на первоисточник своих упражнений, а, скорее, стремились побольнее уколоть его как пусть и блистательного, но непрофессионала. Он не обижался и никому не отвечал на упреки.

Начавшаяся Вторая мировая война выкинула любопытную штуку с историей Голландии. Страна была оккупирована почти без боя. Но Гитлер каким-то странным образом по-своему уважал голландцев. Он даже говорил, что если бы немцы обладали качествами голландцев, то они были бы непобедимы. Вероятно, имея в виду потрясающую жизнестойкость жителей "нижних земель". Но в самый канун войны нация была, в сущности, расконсолидирована. К примеру, усиливалось движение за упразднение монархии.

Успевшая перебраться в Англию королева Вильгельмина взяла на себя роль объединителя народа. Чуть ли не ежедневно она обращалась к соотечественникам по радио с призывом не сдаваться, сохранять свою гордость. "Бабушка" для голландцев стала таким же символом стойкости, как Де Голль для французов или Черчилль для англичан. И после войны Вильгельмина, а также ее наследницы - Юлиана, а затем Беатрис - стали ферментом в процессе национальной консолидации.

Нет слов, были и коллаборационисты. Голландцы служили даже в эсэсовских частях. Но и сопротивление не прекращалось. Хейзинга не участвовал в нем, но оставался гуманистом, не желающим сдавать своих позиций. И таким он был для всех антинацистов. В конце концов, Лейденский университет, где к тому времени (с 1932 года) ректорствовал Хейзинга, был закрыт, а сам он оказался в лагере для интернированных. В качестве заложника. Нацисты знали, кого взять. Но не знали его самого. Он оставался историком. 3 октября 1942 года он выступил перед интернированными с лекцией. Это случилось в годовщину снятия осады Лейдена испанцами, состоявшегося в 1574 году. Он говорил о свободе, мужестве, стойкости. А в конечном итоге - о доброте и мудрости. Это была его ментальность. Это была его культура.

Немецкие ученые, равно как и оставшиеся на свободе ученые-гуманитарии оккупированной Европы, не побоялись выступить в его защиту. Он был освобожден из лагеря интернированных и сослан на жительство в небольшую деревушку под Арнемом. Там он мог стать свидетелем попытки десанта англичан и поляков захватить арнемский мост - одну из ключевых европейских транспортных переправ. Попытки героической, безобразно организованной и безуспешной.

Он был уже немолод. Он прекратил принимать пищу и умер от истощения 1 февраля 1945 года. Я думаю, он не хотел обременять собой никого. Кажется, в этом тоже были мудрость и доброта.

Культура как профессионализм жизни и истории

"Когда Гийом де Маршо в первый раз увидел свою неведомую возлюбленную, он был поражен тем, что она надела к белому платью лазурно-голубой чепец с зелеными попугаями, ибо зеленый - это цвет новой любви, голубой же - цвет верности". Никто до Хейзинги не писал историю таким образом.

Но он идет еще дальше. Он завершает историю трубадура так: "Поэту было, скорее всего, лет шестьдесят, когда знатная молодая особа из Шампани, Перонелла д"Армантер, будучи лет восемнадцати отроду, послала ему в 1362 году свой первый рондель, в котором она предлагала свое сердце лично ей не знакомому поэту и просила его вступить с нею в любовную переписку. Послание воспламенило бедного больного поэта, ослепшего на один глаз и страдающего подагрой..."

Хейзинга не пишет, что это было время чумных эпидемий, когда население Европы сократилось с 73 до 45 миллионов человек. Он не пишет о массовых восстаниях тех лет - например, о парижском бунте под руководством купеческого старшины (Прево) Этьена Марселя. Он не пишет о создании Бургундии с нынешней Голландией в ее составе. Он не пишет о "Золотой булле", ослабившей власть в Священной Римской империи, и последствиях этой буллы.

Обо всем было написано до него. Лион Фейхтвангер в романе "Успех" высмеивал таких "ученых", что годами исследуют чучело слона от хобота до хвоста, а затем, во второй половине жизни, - от хвоста до хобота. История до Хейзинги находилась подчас в таком состоянии. Впрочем, подчас она в таком состоянии и сегодня.

Хейзинга не пишет о чумных эпидемиях. Зато он пишет об отношении в это время людей к смерти. И исследует "Пляски смерти", получившие популярность в ту эпоху. Он пишет о культуре, под которой понимает все зримые, дошедшие до нас в слове, в изображении, в иных материальных остатках времени свидетельства человеческой души, человеческих представлений. Возможно, не без влияния Хейзинги один из персонажей пьесы самого культурного американского прозаика ХХ века Торнтона Уайлдера "Наш городок" восклицает: "В Вавилоне жили два с половиной миллиона человек. Что мы о них знаем?" О том, что они думали, как и кому молились и почему молились, как любили и с чем умирали.

Культура и есть ментальность. Для Хейзинги не бывает "ментальностей плохих" и "ментальностей хороших". Они все вписываются в культурное пространство. Это сегодня термин "ментальность" применяется для оправдания разных гадостей: "Дескать, что делать - ментальность у нас такая". Особливо этим любят грешить российские политики, никогда о Хейзинге не слыхавшие.

История может служить оправданием для культуры, но не может стать словом защиты или обвинения для политики или политической публицистики. Опасность, по Хейзинге, там, "где политический интерес лепит из исторического материала идеальные концепции, которые предлагаются в качестве нового мифа, то есть как священные основания мышления, и навязываются массам в качестве веры". Наверняка он имел в виду нацистскую Германию. Но его слова применимы сегодня слишком ко многим историческим интерпретациям.

Оказывается, что самая прагматичная вещь, которая есть в истории, - это культура. Она противостоит мифам, предубеждениям, ведущим к заблуждениям, а от заблуждений - к преступлениям.

Еще в одной своей знаменитой работе - "В тени завтрашнего дня", написанной в канун войны, Хейзинга заметил: "Культура может называться высокой, даже если не создала техники или скульптуры, но ее так не назовут, если ей не хватает милосердия".

Он отдавал себе отчет, что культура никого и ничего спасти не может. Войны прошлого Хейзинга рассматривал как форму игры, даже в крайностях своих соприкасавшуюся с культурой. Но он никак не мог понять стареющего Освальда Шпенглера, воспевавшего войны как неотъемлемую часть человеческого бытия вообще. Он с грустью и иронией замечал, что войны перестали быть игрой даже в той малейшей степени, что были, как ему казалось, в прошлом.

Слово "История" традиционно имело шесть значений. Во-первых, история как происшествие. Во-вторых, как повествование. В-третьих, как процесс развития. В-четвертых, как жизнь общества. В-пятых, как все прошлое. В-шестых, как особая, историческая наука.

Йохан Хейзинга положил начало размышлениям над седьмым значением. История как культура. А в широком смысле, культура и ментальность - понятия единые. Для его истории. Значит, история и есть ментальность.

Понять, в каком мире жил Гийом де Маршо, какие знаки, коды он применял и знавал, - это значит понять ментальность Осени Средневековья. Когда-нибудь и к нам, к нашим знакам и кодам будет искать ключ будущий историк. И с благодарностью, учась, он будет перечитывать книги Хейзинги. Ибо если история - это культура, то Йохан Хейзинга был истинный "Homo Istorikus". Не многие из числа "Homo Sapiens" способны подняться до этого.

ХЕЙЗИНГА (Huizinga) Йохан (7 декабря 1872, Гронинген – 1 февраля 1945, близ Ариема) – нидерландский ученый, историк, теоретик культуры. Окончил Гронингенский университет, профессор кафедры всеобщей истории в Гронингенском (с 1905) и Лейденском (с 1915) университетах. С 1916 – действительный член Академии наук в Антверпене (историко-литературное отделение). В 1942 во время немецкой оккупации Голландии был арестован за антифашистские взгляды и помещен в концентрационный лагерь заложников; через четыре месяца отправлен в ссылку, где работал над книгой «Поруганный мир» (Geschonden Wereld, 1945).

Важнейшие сферы деятельности Хейзинга: собственно историография, философия культуры, критический анализ современной эпохи. Исследование им роли мифа, фантазии в мировой цивилизации, игры как всеобщего принципа становления человеческой культуры выявляет значительную общность интересов с М.Моссом и К.Леви-Стросом . Обращение Хейзинги к социальной психологии, исследование ментальности и уклада средневековой жизни позволяют видеть в нем непосредственного предшественника французской исторической школы Анналов. Для него характерен интерес к переломным, «зрелым и надламывающимся» эпохам, когда традиции сталкиваются с обновленческими тенденциями в жизни общества (Реформация, Ренессанс, Нидерланды в 17 в.). Не без влияния О.Шпенглера он обращается к морфологическому анализу культурно-исторических эпох. Его чрезвычайно увлекает изучение социальных утопий, чаяний в истории цивилизации, «вечных» тем мировой культуры (мечта о «золотом веке», буколический идеал возврата к природе, евангельский идеал бедности, рыцарский идеал, идеал возрождения античности и т.д.).

Особое значение в возникновении и развитии мировой культуры он придает игре как основе человеческого общежития в любую эпоху. Его труд «Человек играющий. Опыт определения игрового элемента культуры» (Homo ludens: Proeve eener bepaling van het spel-element der cultuur, рус. пер. 1982) принес ему исключительную популярность, был переведен на многие языки мира. Книга эта оказала воздействие в 1950–60-х гг. на радикальную нонконформистскую мысль Запада (Л.Мамфорд, Г.Маркузе и др.). Согласно определению Хейзинги, игра – это «действие, протекающее в определенных рамках места, времени и смысла, в обозримом порядке, по добровольно принятым правилам и вне сферы материальной пользы и необходимости. Настроение игры есть отрешенность и воодушевление – священное или праздничное, смотря по тому, является ли игра сакральным действием или забавой. Само действие сопровождается чувствами подъема и напряжения и несет с собой радость и разрядку» («Homo ludens...». M., 1992, с. 152, пер. В.Ошиса). Хейзинга подчеркивает антиавторитарный характер игры, допущение возможности иного выбора, отсутствие гнета «серьезности». Всякая форма культуры есть «игра» именно потому, что она развертывается как свободный выбор. С ослаблением былого синкретизма в процессе бесконечной дифференциации форм культуры «культура в целом становится более серьезной. Кажется, что право и война, хозяйство, техника и познание теряют контакт с игрой... Оплотом цветущей и благородной игры остается тогда поэзия» (Там же, с. 155). Оперируя огромным фактическим материалом, прослеживая игровой момент культуры в рамках различных форм цивилизации, от архаических обществ до современного заданного мира, Хейзинга не дает, однако, окончательного ответа на вопрос, явилась ли игра одним из факторов культуры, когда культура выступает как целое лишь во взаимодействии «игрового» и серьезного моментов, или же вся культура есть бесконечно развившийся и усложнившийся принцип игрового начала (итальянский исследователь О.Капитани считал эту дилемму «глубоко скрытой апорией» мысли Хейзинги; сходное предположение высказывает У.Эко в предисловии к итальянскому изданию «Homo ludens»).

Многие труды Хейзинги 30–40-х гг. содержат критику массовой культуры, в частности книга «В тени завтрашнего дня» (In de schaduw van morgen. 1935, рус. пер. 1982) близка работам Ортеги-и-Гассета , Г.Марселя (Марселем же написано предисловие к ее французскому изданию в 1939), К.Ясперса . Критика его развивается в русле европейского гуманизма и неярко выраженного, но постоянно присутствующего религиозного пиетета к добродетели. Основные причины кризиса современной западной цивилизации Хейзинга видит в явственно обозначившихся тенденциях к иррационализму и интуитивизму в философии и общественной жизни, в культе дологического, воинствующей мифологии, особенно в современной ему Германии. Как на неизбежное следствие этого он указывает на релятивизацию нравственных ценностей, коллективный эгоизм, «гипернационализм», проявляющийся также в международной политике. Хейзинга – страстный и последовательный антифашист. Свидетель тоталитарных режимов, он подчеркивал, что 20 в. сделал историю орудием лжи; от имени истории воздвигаются «кровожадные идолы, которые грозят поглотить культуру», происходит демагогическое смешение религии, мифологии и науки. Тем не менее он сохраняет глубокую веру в возможность объективного исторического познания и в его нравственную миссию. Историческое исследование, согласно Хейзинге, так же приобщает человека к истине, как философия и естественные науки, его нравственный смысл – в расширении горизонта субъекта познания, преодолении им предрассудков и ограниченности своей культуры.

Сочинения:

1. Erasmus. Basel – В., 1928;

2. Mein Weg zur Geschichte. В., 1947;

3. в рус. пер.: Осень Средневековья. М., 1988;

4. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992.

Литература:

1. Тавризян Г.М. Освальд Шпенглер, Йохан Хейзинга: две концепции кризиса культуры. М., 1989;

2. Kaegi W. Das historische Werk Johan Huizingas. Leiden, 1947;

3. Koester K. Johan Huizinga. 1872–1945. Oberursel, 1947.

Книга продолжает издание избранных произведений выдающегося нидерландского историка и культуролога. Классическая работа Homo ludens [Человек играющий] посвящена всеобъемлющей сущности феномена игры и универсальному значению ее в человеческой цивилизации. Статьи Задачи истории культуры, Об исторических жизненных идеалах. Политическое и военное значение рыцарских идей в позднем Средневековье. Проблема Ренессанса всесторонне рассматривают актуальные до сих пор философские и методологические вопросы в сфере истории и культорологии. раскрывают теоретические и нравственные основы подхода И. Хейзинги к истории и культуре Публикуемые произведения, с их анализом фундаментальных проблем теории и истории культуры, отмечены высокой научной ценностью, ясностью и убедительностью изложения, яркостью и разнообразием фактического материала, широтой охвата, несомненными художественными достоинствами.

Предуведомленье. Текст повествования в контексте игры

(Дмитрий Сильвестров)............................... 9

HOMO LUDENS. Опыт определения игрового элемента культуры

Предисловие ‑‑ введение............................... 19

I. Природа и значение игры как явления культуры......... 21

Игра как изначальное понятие и функция, которая исполнена смысла. ‑Биологические основы игры. ‑‑ Неудовлетворительные объяснения. ‑‑ "Шуточность" игры. ‑‑ Играть значит быть причастным области духа. ‑‑ Игра как некая величина в культуре. ‑‑ Культура "sub specie ludi". ‑‑ Игра это чрезвычайно самостоятельная категория. ‑‑ Игра располагается вне других категорий. ‑‑ Игра и красота. ‑‑ Игра как свободное действие. ‑‑ "Просто" игра. ‑Необусловленность игры посторонними интересами. ‑‑ Игра ограничена местом и временем. ‑‑ Игровое пространство. ‑‑ Игра устанавливает порядок. Напряжение. ‑‑ Правила игры бесспорны и обязательны. ‑‑ Группирующая сила игры. ‑‑ Отстранение обыденной жизни. ‑‑ Борьба и показ. ‑‑ Священная игра воплощает показываемое. ‑‑ Она поддерживает мировой порядок через его представление. ‑‑ Мнение Фробениуса о культовых играх. ‑‑ Путь от "встревоженности" к священной игре. ‑‑ Недостаток объяснений Фробениуса. ‑Игра и священнодействие. ‑‑ Платон именует священнодействие игрою. ‑Освященное место и игровое пространство. ‑‑ Праздник. ‑‑ Освященное действие формально совпадает с игрою. ‑‑ Настроение игры и освящение. ‑‑ Степень серьезности в сакральных действиях. ‑‑ Неустойчивое равновесие между освящением и игрою. ‑‑ Верования и игра. ‑‑ Детская вера и вера дикарей. ‑Разыгрываемая метаморфоза. ‑‑ Сфера примитивных верований. ‑‑ Игра и мистерия.

II. Концепция и выражение понятия игры в языке.......... 45

Понятия об игре в разных языках не равноценны. ‑‑ Общее понятие игры осознается достаточно поздно. ‑‑ Понятие игры распределяется иногда, между несколькими словами. ‑‑ Слова для обозначения игры в греческом. ‑‑ Состязание это тоже игра. ‑‑ Слова для обозначения игры в санскрите. ‑‑ Слова для обозначения игры в китайском. ‑‑ Слова для обозначения игры в блэкфуте. ‑Различия в ограничении понятия игры.

‑‑ Выражение состояния игры в японском. ‑‑ Японское отношение к жизни в игровой форме. ‑‑ Семитские языки. ‑‑ Латынь и романские языки. ‑‑ Германские языки. ‑‑ Расширение и растворение понятия игры. ‑‑ Plegen и to play. ‑Plegen, plechtig, plicht, pledge. ‑‑ Игра и единоборство. ‑‑ Смертельная игра. ‑‑ Игра и танец жертвоприношения. ‑‑ Игра в значении музыкальном. ‑‑ Игра в значении эротическом. ‑‑ Слово и понятие "серьезность". ‑‑ Серьезность как понятие дополнительное. ‑‑ Игра это понятие первозданное и позитивное.

III. Игра и состязание как культуросозидающая функция.... 60

Культура как игра, а не культура, появившаяся из игры. ‑‑ Лишь совместная игра плодотворна в культуре. ‑‑ Антитетический характер игры. ‑‑ Культурная ценность игры. ‑‑ Серьезное состязание также остается игрою. ‑‑ Главное это сама победа. ‑‑ Прямая жажда власти не является здесь мотивом. ‑‑ Приз, ставка, выигрыш. ‑‑ Риск, случай, дари. ‑‑ Победа посредством обмана. ‑‑ Битье об заклад, сделки на срок, страхование. ‑‑ Антитетическое устройство архаического общества. ‑‑ Культ и состязание. ‑‑ Древнекитайские праздники по времени года. ‑‑ Агональная структура китайской цивилизации. ‑‑ Победа в игре определяет ход природных явлений. ‑‑ Сакральное значение игры в кости. ‑Потлатч. ‑‑ Состязание в уничтожении собственного имущества. ‑‑ По‑тлатч это битва за честь. ‑‑ Социологические основы потлатча. ‑‑ Потлатч это игра. ‑Игра ради славы и чести. ‑‑ Кула. ‑‑ Честь и добродетель. ‑‑ Архаическое понятие добродетели. ‑‑ Добродетель и качества благородства. ‑‑ Турниры хулителей. ‑‑ Престиж путем показа богатства. ‑‑ Древнеарабские состязания чести. ‑‑ Mofakhara. ‑‑ Monafara. ‑‑ Греческое и древнегерманское состязание а хуле. ‑‑ "Тяжба мужей". ‑‑ Gelp и gab. ‑‑ Gaber как совместная игра. ‑Агональный период по воззрениям Буркхардта. ‑‑ Точка зрения Эренберга. ‑Греческий агон в свете данных этнологии. ‑‑ Римские ludi. ‑‑ Значение агона. ‑‑ От состязательных игр к культуре. ‑‑ Ослабление агональной функции. ‑‑ В игровом качестве заложено объяснение.

IV. Игра и правосудие.................................. 85

Судопроизводство как состязание. ‑‑ Суд и игровое пространство. ‑Правосудие и спорт. ‑‑ Правосудие, оракул, азартная игра. ‑‑ Выпавший жребий. ‑‑ Весы правосудия. ‑‑ Дике. ‑‑ Жребий и шанс. ‑‑ Божий суд. ‑‑ Состязание как правовой спор. ‑‑ Состязание ради невесты. ‑‑ Отправление правосудия и спор об заклад. ‑‑ Суд как словесный поединок. ‑‑ Барабанное состязание у эскимосов. ‑‑ Судоговорение в форме игры. ‑‑ Состязание в хуле и защитительная речь. ‑Древние формы защитительной речи. ‑‑ Ее неоспоримо игровой характер.

V. Игра и ратное дело................................. 95

Упорядоченная борьба это игра. ‑‑ До какой степени война это агональная функция? ‑‑ Архаическая война это преимущественно состязание. ‑‑ Поединок до или во время сражения. ‑‑ Королевский поединок. ‑‑ Судебный поединок. ‑Обычная дуэль. ‑‑ Дуэль это также агональное правовое решение. ‑‑ Архаические войны имеют сакральный и агональный характер. ‑‑ Облагораживание войны. ‑Война как состязание. ‑‑ Вопросы чести. ‑‑ Любезность по отношению к неприятелю. ‑‑ Договоренность о битве. ‑‑ Point d"honneur и стратегические интересы. ‑‑ Церемониал и тактика. ‑‑ Ограничения сломлены. ‑‑ Игровой элемент в международном праве. ‑‑ Представления о героической жизни. ‑‑ Рыцарство. ‑Раскин на тропе войны. ‑‑ Культурная ценность рыцарского идеала. ‑‑ Рыцарство как игра.

VI. Игра и мудрствование............................... 110

Состязание в мудрости. ‑‑ Знание священных вещей. ‑‑ Состязание в отгадывании загадок. ‑‑ Космогонические загадки. ‑‑ Священная мудрость как искусная штучка. ‑‑ Загадка и урожай. ‑‑ Смертельная загадка. ‑‑ Состязание в вопросах со ставкой на жизнь или смерть. ‑‑ Способ разгадывания. ‑‑ Забава и сакральное учение. ‑‑ Александр и гимнософисты. ‑‑ Диспут. ‑‑ Вопросы царя Менандра. ‑‑ Состязание в загадках и катехизис. ‑‑ Вопросы императора Фридриха II. ‑‑ Игра в загадки и философия. ‑‑ Загадки как манера раннего мудрствования. ‑‑ Миф и мудрствование. ‑‑ Космос как борьба. ‑‑ Мировой процесс как судебная тяжба.

VII. Игра и поэзия............................... 121

Сфера поэзии. ‑‑ Витальная функция поэзии в сфере культуры. ‑‑ Vates. ‑Поэзия рождена в игре. ‑‑ Социальная поэтическая игра. ‑‑ Инга‑фука. ‑Пантун. ‑‑ Хайку. ‑‑ Формы поэтических состязаний. ‑‑ Cours d"amour. ‑‑ Задачи в поэтической форме. ‑‑ Импровизация. ‑‑ Система знаний в виде стихов. ‑Правовые тексты в стихах. ‑‑ Поэзия и право. ‑‑ Поэтическое содержание мифа. ‑‑ Может ли миф быть серьезным? ‑‑ Миф выражает игровую фазу культуры. ‑Игровой тон Младшей Эдды. ‑‑ Все поэтические формы суть игровые. ‑Поэтические мотивы и игровые мотивы. ‑‑ Поэтические упражнения как состязание. ‑‑ Поэтический язык это язык игры. ‑‑ Язык поэтических образов и игра. ‑Поэтические темноты. ‑‑ Лирика темна по природе.

VIII. Функция во‑ображения............................ 135

Персонификация. ‑‑ Праисполин. ‑‑ Происходит ли персонификация когда‑либо всерьез! ‑‑ Схоластическая аллегория или примитивная концепция! ‑‑ Абстрактные фигуры. ‑‑ Бедность у св. Франциска. ‑‑ Идейная ценность средневековых аллегорий. ‑‑ Персонификация как свойство, имеющее всеобщий характер. ‑‑ Люди и боги в обличье животных. ‑‑ Элементы поэзии как игровые функции. ‑Лирическое преувеличение. ‑‑ Выход за любые пределы. ‑‑ Драма как игра. ‑Агональные истоки драмы. ‑‑ Дионисийское настроение.

IX. Игровые формы философии.......................... 144

Софист. ‑‑ Софист и чудодей. ‑‑ Его значение для эллинской культуры. ‑Софизм это игра. ‑‑ Софизм и загадка. ‑‑ Истоки философского диалога. ‑Философы и софисты. ‑‑ Философия это юношеская игра. ‑‑ Софисты и риторы. ‑Темы риторики. ‑‑ Ученый спор. ‑‑ Средневековые диспуты. ‑‑ Придворная академия Карла Великого. ‑‑ Школы XII в. ‑‑ Абеляр как мастер риторики. ‑Игровая форма учебного дела. ‑‑ Век чернильных баталий.

X. Игровые формы искусства........................... 154

Музыка и игра. ‑‑ Игровой характер музыки. ‑‑ Восприятие музыки у Платона и Аристотеля. ‑‑ Оценка музыки несостоятельна. ‑‑ Музыка как высокое отдохновение. ‑‑ Аристотель о роде и ценности музыки. ‑‑ Подражательный характер музыки. ‑‑ Оценка музыки. ‑‑ Социальная функция музыки. ‑Состязательный элемент в музыке. ‑‑ Танец это игра в чистом виде. ‑Мусические и пластические искусства. ‑‑ Ограничения в изобразительном искусстве. ‑‑ Для игрового фактора остается не много места. ‑‑ Сакральные качества произведения искусства. ‑‑ Спонтанная потребность украшать. ‑Игровые черты в произведении искусства. ‑‑ Фактор состязательности в изобразительном искусстве. ‑‑ Кунштюк как литературный мотив. ‑‑ Дедал. ‑Состязание в искусности и загадка. ‑‑ Художественные состязания в реальной жизни. ‑‑ Соревнование в изобразительном искусстве. ‑‑ Польза или игра!

XI. Культуры и эпохи sub specie ludi ..................... 168

Игровой фактор в позднейших культурах. ‑‑ Характер римской культуры. ‑Архаический элемент римской цивилизации. ‑‑ Римское государство держится на примитивных основаниях. ‑‑ Черты вялости в культуре Римской империи. ‑‑ Идея Римской империи. ‑‑ Хлеба и зрелищ! ‑‑ Public spirit или дух потлатча? ‑Отголоски игрового фактора античных времен. ‑‑ Игровой элемент средневековой культуры. ‑‑ Игровой элемент культуры Ренессанса. ‑‑ Тон Ренессанса. ‑Гуманисты. ‑‑ Игровое содержание Барокко. ‑‑ Облик одежды XVII в. ‑‑ Парик. ‑Пудра, локоны и ленты. ‑‑ Рококо. ‑‑ Игровой фактор в политике XVIII в. ‑‑ Дух XVIII в. ‑‑ Искусство XVIII в. ‑‑ Игровое содержание музыки. ‑‑ Романтизм и сентиментализм. ‑‑ Романтизм родился в игре. ‑‑ Степень серьезности исповедуемых жизненных идеалов. ‑‑ Сентиментализм это

серьезность, но и игра. ‑‑ Серьезность доминирует в XIX в. ‑‑ Игровой элемент убывает. ‑‑ Облик одежды XIX в. ‑‑ Женский костюм. ‑‑ Серьезность XIX в.

XII. Игровой элемент современной культуры............... 186

Современное это понятие растяжимое. ‑‑ Спорт. ‑‑ Организованный спорт. ‑Спорт покидает сферу игры. ‑‑ Неатлетические игры как спорт. ‑‑ Бридж. ‑Деловая жизнь приобретает некоторые игровые черты. ‑‑ Рекорд и конкуренция. ‑Игровой элемент современного искусства. ‑‑ Возросшая оценка искусства. ‑Потери и завоевания игрового фактора в искусстве. ‑‑ Игровое содержание современной науки. ‑‑ Игровые склонности науки. ‑‑ Игровое содержание общественной и политической жизни. ‑‑ Пуэрилизм. ‑‑ Подростковый дух во весь голос заявляет о первенстве. ‑‑ Пуэрилизм не равносилен игре. ‑‑ Игровое содержание политики. ‑‑ Игровые обычаи парламентской деятельности. ‑Международная политика. ‑‑ Международное право и правила игры. ‑‑ Фактор состязательности в современных войнах. ‑‑ Видимая утрата игрового элемента. ‑Является ли война игрою? ‑‑ Игровой элемент необходим. ‑‑ Всели человеческое это игра! ‑‑ Критерий нравственного суждения, ‑‑ Конец.

Примечания............................................. 203

ЗАДАЧИ ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ............................ 216

Примечания............................................ 270

ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ ЖИЗНЕННЫХ ИДЕАЛАХ.............. 273

Примечания............................................ 289

ПОЛИТИЧЕСКОЕ И ВОЕННОЕ ЗНАЧЕНИЕ РЫЦАРСКИХ ИДЕЙ В ПОЗДНЕМ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ............................ 294

ПРОБЛЕМА РЕНЕССАНСА................................ 304

Примечания............................................ 343

Комментарии (Дмитрий Харитонович)........................ 345

ПРЕДУВЕДОМЛЕНЬЕ

ТЕКСТ ПОВЕСТВОВАНИЯ В КОНТЕКСТЕ ИГРЫ

Две книги более всего прославили Йохана Хейзингу. Это Осень Средневековья (I том настоящего издания) и Homo ludens [Человек играющий]. Через всю Осень Средневековья рефреном проходит известное выражение из I Послания к Коринфянам: "Videmus nunc per speculum in aenigmate, tunc autem facie ad faciem" ["Видим ныне как бы в тусклом зеркале и гадательно, тогда же лицем к лицу" ‑‑ I Кор. 13, 12]. В аспекте повествования указанное сравнение вызывает воспоминание о Стендале, уподобившем роман зеркалу, лежащему на большой дороге. Оно бесстрастно и объективно отражает все, что проплывает мимо. Не такова ли история? Быть бесстрастным и объективным ‑‑ не к этому ли стремится историк? Однако можно ли полагаться на зеркало ‑‑ speculum ‑‑ со всеми вытекающими из этого спекуляциями? Зеркало по преимуществу ‑‑ символ неопределенности. Зыбкость возникающих отражений, загадочность и таинственность Зазеркалья, как кажется, таят в себе неизбежный самообман. Но что же тогда такое объективность историка ‑‑ объективность, стремлению к которой неизменно сопутствует двусмысленность, как позднее скажет Иосиф Бродский? И вот что сказал уже сам Хейзинга: "По моему глубоко укоренившемуся убеждению, вся мыслительная работа историка проходит постоянно в чреде антиномий"* (один из наиболее наглядных примеров ‑‑ публикуемая в этом томе статья Проблема Ренессанса).

Антиномично само понятие зеркала. Не говорит ли об этом и фраза из I Послания к Коринфянам? Зеркало, тусклое здесь, прояснится там. Река исторического Времени преобразится в океан Вечности, память которого неизменно хранит в себе некогда отражавшийся там Дух Божий, образ, из тютчевского грядущего:

"Когда пробьет последний час природы..." ‑

возвращаемый Бродским в прошлое: "Я всегда думал, что если Дух Божий носился над водами..."** Лев Лосев, указывая, что для Бродского лик Божий навсегда сохранен в памяти океанского зеркала, говорит об

* De wetenschap der geschiedeis [Наука истории]. Haarlem. 1937.

** Watermark // Лев Лосев. Реальность Зазеркалья: Венеция Иосифа Бродского. ИЛ. 1996.

Предуведомленье

Осень Средневековья возникла как ответ человека на чудовищно бесчеловечный период европейской истории. Но и не только это. Культура, спасающая нас от наступления варварства, требует осмысления. Оправдание истории, без чего немыслимо существование религиозного сознания (именно сознания, а не мировоззрения, которое у человека мыслящего не должно быть иррациональным!), мы черпаем в одухотворенных ‑‑ и одухотворяющих ‑‑ плодах творческого гения. Однако необходимо найти некое универсальное правило, некую универсальную сферу деятельности, скажем даже ‑‑ некое универсальное пространство, примиряющее человеков, дающее им хоть какие‑то шансы, оправдывающее их порой невыносимое существование. Речь идет не о моральном оправдании истории и, уж конечно, не о теодицее ‑‑ но о неистребимой потребности приложить мерило человеческого ума к космической беспредельности духовной составляющей человеческой жизни.

Извечному парадоксу свободы, реально достижимой лишь на мнимой линии горизонта, дает впечатляющее разрешение феномен игры. Человек является человеком лишь постольку, поскольку он обладает способностью по своей воле выступать и пребывать субъектом игры. И действительно ‑‑ "созданный по образу и подобию Божию", на ключевой вопрос о своем имени он, бессознательно включаясь в сызмала навязанную ему игру, бесхитростно называет имя, ему присвоенное, никогда не отвечая на заданный вопрос всерьез, а именно: "азъ семь сущiй". Под личиною своего имени каждый из нас разыгрывает свою жизнь, в универсальной сущности игры аналогичную куда как серьезным маскарадным танцам первобытных племен". "После изгнания из рая / человек живет играя" (Лев Лосев).

Осень Средневековья, это причудливое собрание игровых текстов, при явном интересе автора к антропологии и социологии культуры, приводит к следующему шагу: из сферы культуры ‑‑ в сферу человеческого существования. Мир стоит накануне второй, еще более чудовищной мировой войны. В годы entre deux guerres Хейзинга делает все, что в его силах, для защиты культуры. Он работает в "Международной комиссии интеллектуального сотрудничества", предшественнице ЮНЕ‑СКО. Издает ряд важных трудов по историографии и истории культуры, в том числе и горький, предостерегающий трактат В тени завтрашнего дня. Диагноз духовных бед нашего времени. И вот, в 1938 г. появлется Homo ludens, где индивидуальная и общественная жизнь, все историческое и культурное развитие человечества описывается в терминах игры, как игра.

* Уже после того как статья эта была написана, я познакомился с рецензией вышеупомянутого д‑ра Весседа Крюла на книгу: Hanssen L. Huizinga en de troost van de geschiedenis [Хейзиага и утешение истории], где упоминается один весьма любопытный эпизод. На вопрос одного знакомого в письме к Хейзинге в 1927 г. о том, как его называть по имени, последовал знаменательный ответ: "У меня, собственно, нет имени, точно так же, как у волшебника из сказок Андерсена". Леон Ханссен замечает, что видит в этом высказывании знак глубоких сомнений экзистенциального свойства.

Предуведомленье

Давно уже ставшее классическим, это фундаментальное исследование раскрывает сущность феномена игры и значение ее в человеческой цивилизации. Но самое заметное здесь ‑‑ гуманистическая подоплека этой концепции, прослеживаемой на разных этапах истории культуры многих стран и народов. Склонность и способность человека облекать в формы игрового поведения все стороны своей жизни выступает подтверждением объективной ценности изначально присущих ему творческих устремлений ‑‑ важнейшего его достояния.

Ощущение и ситуация игры, давая, как убеждает нас непосредственный опыт, максимально возможную свободу ее участникам, реализуются в рамках контекста, который сводится к появлению тех или иных жестко очерченных правил ‑‑ правил игры. Нет контекста ‑‑ нет правил. Смысл и значение игры целиком определяются отношением непосредственного, феноменального текста игры ‑‑ к так или иначе опосредованному универсальному, то есть включающему в себя весь мир, контексту человеческого существования. Это предельно ясно в случае произведения искусства ‑‑ образчика такой игры, контекстом которой является вся вселенная. .

Игра здесь ‑‑ это не Glasperlenspiel Херманна Хессе, одного из властителей дум эпохи наших шестидесятых. Стеклянные бусы герои романа Игра в бисер (1943 г.) перебирают в отгороженной от остального мира, но все же посюсторонней, уютно‑швейцарской Шамбале, выведенной под прозрачно символическим именем незабвенной Касталии: У Хейзинги же игра ‑‑ всеобъемлющий способ человеческой деятельности, универсальная категория человеческого существования. Она распространяется буквально на все, в том числе и на речь: "Играя, речетворящий дух то и дело перескакивает из области вещественного в область мысли. Всякое абстрактное выражение есть речевой образ, всякий речевой образ есть не что иное, как игра слов"*.

"Мы не хотели бы здесь углубляться в пространный вопрос, в какой степени средства, которыми располагает наша речь, в своей основе носят характер правил игры, то есть пригодны лишь в тех интеллектуальных границах, обязательность которых считается общепризнанной. Всегда ли в логике вообще и в силлогизмах в особенности в игру вступает некое молчаливое соглашение о том, что действенность терминов и понятий признается здесь так же, как это имеет место для шахматных фигур и полей шахматной доски? Пусть кто‑нибудь ответит на этот вопрос"**.

Вот один из ответов. "Языковой игрой" называет Людвиг Виттгенштайн "единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен"***. А в совсем недавней концепции языка последний предстает как "задействование всеми общающимися согласованных притворных (игровых) полаганий насчет интенциональности физических медиаторов

* Homo ludens, I, с. 24.

** Homo ludens, IX, с. 149.

*** Витгенштейн Л. философские исследования. М.: Гнозис, 1995. С. 83. 13

Предуведомленье

(средств ‑‑ Д.С.) общения... Общающиеся притворно и согласованно (в игровом порядке) полагают, что физические медиаторы, используемые ими, наделены интенциональностью". Сами же по себе эти физические медиаторы ‑звуки языка, графические значки ‑‑ лишены всякого смысла. Но не только язык есть игра в чистом виде. "феномен притворного (игрового) полагания пронизывает все пласты человеческой культуры". То есть человек не просто играет со смыслами, но и сами смыслы суть продукты и компоненты игры*.

Максимально генерализируя игровой принцип человеческой деятельности, Хейзинга, однако, отделяет его от морали, ставит ему нравственные пределы, за которыми, мол, все же наступает серьезное. Но делать это, по нашему мнению, было совершенно не обязательно. Игра ‑‑ это не манера жить, но структурная основа человеческих действий. "Нравственность" здесь не при чем. Нравственный, так же как и безнравственный, поступок совершается по тем или иным правилам той или иной игры. Более того. В сущности, игра несовместима с насилием. Похоже, что именно нравственные поступки как раз и свидетельствуют о должном соблюдении "правил игры". Ведь нравственность есть не что иное, как укорененная в прошлом традиция. А что такое безнравственность? Это намеренно избранное положение "вне игры", то есть нечто абсурдное по определению. Серьезное вовсе не антоним игры. "если хочешь быть серьезным, играй" (Аристотель); ее противоположность ‑‑ бескультурье и варварство.

Непросто взирать на все наши деяния sub specie ludi. Что‑то в глубочайших недрах нашего существа словно бы противится этому. Но и в драматическом сгущении важнейших моментов человеческого существования, как например у Элиаса Канетти, где "игра, которою заняты любящие", предстает "безответственной игрою со смертью", все происходящее не выходит за рамки парадигмы игры вообще.

Проблематика игры неспроста с такою остротой звучит в наше неспокойное и слишком часто весьма зловещее время. Именно оно сделало столь актуальным вопрос неразрывно слитого со стихией игры пу‑эрилизма. Жизненная необходимость утвердиться, найти точку опоры, когда вокруг рушатся ценности, столь долго казавшиеся незыблемыми, понуждает общество искать поддержку не у лишившихся доверия авторитетов, а у молодежи ‑‑ в некотором смысле заискивая перед будущим! На заре Нового времени провозвестник грядущей пуэрилистcкой эпохи, элитарный герой‑одиночка, внезапный пришелец из некоего чуть ли не горнего мира (как в Строителе Сольнесе Ибсена), решительно вторгается в затхлое людское болото. Вскоре, однако, на передний план выходят серые однородные массы с их неизменным пристрастием к красному, кровавым потопом смывающие вековые устои этики и культуры. В неустойчивые, переходные эпохи резко повышающийся интерес

* Блинов А. Л. Интенционализм и принцип рациональности языкового общения. Дис... д‑ра филос. наук / Ин‑т философии РАН. М., 1995.

Предуведомленье

туры. В неустойчивые, переходные эпохи резко повышающийся интерес к молодежи приобретает подчас параноидальный характер. Так было с распространением среди советской, а затем и европейской молодежи троцкизма, взращиваньем комсомола, появлением гитлерюгенд, хунвэйбинов, молодых последователей айятолы Хомейни в Иране...

Попутно заметим, что феномен пуэроцентризма проявляется и в образовательном буме, свойственном Новому времени вообще и нашему нынешнему новому времени в частности. В имманентно насильственной деятельности обучения находит выход сублимированный страх общества перед непредсказуемым молодым поколением и, видимо, пустое стремление предотвратить неминуемую агрессию ‑естественную, увы, реакцию на какие бы то ни было перемены. (Поистине спасительным кажется здесь повальное увлечение телевизионными играми. Don"t worry, be happy! ‑‑ в игре, мучительно преобразующей всю нашу жизнь. И конечно же, никаких денег не жалко на все более грандиозные Олимпиады.)

Диалектика нашего поведения и мышления побуждает нас, таким образом, в "корне всех зол" усматривать и ключ к избавлению. Специфически присущие юному возрасту преимущественно игровые формы поведения стимулируют соответствующий универсальный подход к поведению человека вообще. В свете всеохватывающего принципа игры пуэрилизуется вся наша деятельность, вся наша культура. И если поведение подростков нередко выглядит со стороны довольно нелепо, то чего уж там говорить о поведении пуэрилизованных взрослых? К сожалению, социальным играм нашего времени еще далеко до шахмат, хотя и последние не всегда были гарантированы от эксцессов: Хейзинга вспоминает о "нередких в XV в. ссорах юных принцев за игрой в шахматы, где, по словам Ла Марша, "и наиразумнейший утрачивает терпение"".

Монументальному исследованию Homo ludens сопутствуют в этом томе статьи, которые, помимо их самостоятельной ценности, важны для понимания человеческих и научных масштабов личности автора. Наряду с затрагиваемой в них чисто научной проблематикой, мы находим там теоретическое и нравственное обоснование подхода Йохана Хейзинги к истории и культуре. История сама по себе ничему не учит: "знание истории всегда носит чисто потенциальный характер". При этом "всякая культура, со своей стороны, в качестве предпосылки для существования нуждается в определенной степени погруженности в прошлое". Нужно ли говорить, что в наше время почти повсеместного драматического ощущения утраты культурного и исторического контекста и ‑‑ как результат ‑‑ стремления компенсировать этот вакуум новациями концептуализма самого разного толка, стоическая, и, в сущности, оптимистическая, позиция Хейзинги, раскрывающаяся в таких работах, как Задачи истории культуры и Об исторических жизненных идеалах, полна для нас самого высокого смысла. Приведем только одно место из Задач истории культуры.

"Антропоморфизм ‑‑ величайший враг научного мышления в гуманитарных науках. Это заклятый враг, и мышление приносит его с собою

Предуведомленье

из самой жизни. Всякий человеческий язык изъясняется антропоморфически, выражается образами, взятыми из человеческой деятельности, и окрашивает все абстрактное уподоблением чувственному. Но задача гуманитарной науки именно в том и состоит, чтобы, осознавая образный характер своего языка, заботиться о том, чтобы в метафору не вкралась химера".

Эти слова могут показаться направленными против игры, одной из форм которой в данном случае выступает антропоморфизм как один из видов мимесиса, переодевания, маскарада. Но вопрос стоит глубже. Речь идет о верности правилам игры, высокой игры, которой посвящает себя всякий настоящий ученый.

В двух других культурно‑исторических работах: Политическое и военное значение рыцарских идеалов в позднем Средневековье и Проблема Ренессанса ‑Хейзинга остается эстетически чутким и кропотливейшим ученым‑эрудитом, гуманистом, человеком и мастером большого стиля.

Как литературные произведения, Осень Средневековья и Homo ludens, на первый взгляд, принадлежат к разным жанрам. Мозаичность Осени Средневековья делает ее похожей на puzzle, загадочную картинку, вдохновенно составленную из множества цветастых фрагментов. В дальнейшем прием "детской игры" вырастает в глубоко осознанную целостную композицию. И Homo ludens, и публикуемые статьи демонстрируют ‑‑ при всем внешнем отличии от Осени Средневековья ‑‑ явную стилистическую преемственность. Всем этим работам присущи классическая ясность стиля, музыкальный ритм в построении фраз, речевых периодов, всех элементов текста. Богатство и многоплановость лексики всецело подчиняются абсолютному слуху автора. Хейзинга относится к числу тех мастеров, для которых какие бы то ни было погрешности вкуса совершенно немыслимы. Язык его сдержан и четок, но при этом эмоционально ярок и выразителен. Внешне строго научное изложение то и дело вызывает разнообразные реминисценции, нередко приобретает тонкие оттенки иронии.

Несколько слов о принципах, которых в безудержной гордыне и почтительном усердии тщился придерживаться переводчик. Разделяя авторскую игровую позицию, переводчик пытался соблюсти должное расстояние между высокопочитаемым автором ‑‑ и далеким и иноязычным его отражением, самозванным его alter ego. Дистанция ‑‑ то необходимое условие, которое только и может дать игре состояться. Партнеры в этой игре, находясь по разные стороны времени, отделяющего их друг от друга, обладают свободой действий в пределах своей языковой территории. Ситуация, напоминающая метафору из фильма Антониони Blowup: облепленный ряжеными призраками корт, где с пластическим стоицизмом кабуки, взрывая бесшумность, или, если угодно, "шум времени", отгороженные от небытия протагонисты правят незримый теннис. Сам мяч отсутствует, физический медиатор (посредник) не имеет смысла, но интенция игры налицо, правила неукоснительно соблюдаются. Уследить за движениями физически не существующего мяча, мечу

Позволим себе обратиться, с некоторыми незначительными отклонениями, к тексту, сопровождавшему первое издание Осени Средневековья (1988 г., изд. "Наука", серия "Памятники исторической мысли").

Назначение перевода ‑‑ при всей его устремленности к оригиналу, при всей к нему "открытости", близости ‑‑ быть настолько иным, настолько самим собой, настолько отстоять от оригинала, чтобы сделать возможным диалог между культурами. Перевод должен отдалять нас от оригинала ‑‑ на ту дистанцию, с которой иная культура воспринимается с наибольшей отчетливостью. Поскольку язык не средство, а сфера выражения, то русский перевод все равно не может быть ничем иным, кроме как фактом русской культуры. Как только чужое становится достоянием иной культуры, оно, в сущности, уже не чужое. Так, сокровища Эрмитажа ‑‑ факт русской культуры, шедевры Британского музея ‑‑ факт культуры британской, а Лувра ‑‑ французской.

Однако подлинным вкладом в отечественную культуру чужое становится только тогда, когда оно воспринимается ею именно как свое чужое.

Нам еще предстоит обозначить роль, которую сам Йохан Хейзинга играл всей своей жизнью в рамках выпавших на его долю пространства и времени; рассказать о жизни этого большого ученого, о сдержанном и героическом благородстве человека, бывшего прекрасным образцом той культуры, которую он сам характеризует следующим образом: "Аристократическая культура не афиширует своих эмоций. В формах выражения она сохраняет трезвость и хладнокровие. Она занимает стоическую позицию. Чтобы быть сильной, она хочет и должна быть строгой и сдержанной ‑‑ или по крайней мере допускать выражение чувств и эмоций исключительно в стилистически обусловленных формах" (Задачи истории культуры).

Применительно к нашему времени эти слова невольно вызывают в памяти образы некоторых людей, возвышавших ‑‑ и возвышающих ‑‑ нас до положения своих современников. Назовем двух ушедших. Это Булат Окуджава: словно о нем сказаны приведенные выше строки. Это Андрей Дмитриевич Сахаров, при всем кажущемся несходстве во многом удивительно напоминающий Йохана Хейзингу, тоже человек "на все времена", уже в наше время ставший для нас символом нашей истории, истинный homo ludens, человек, свято приверженный правилам той Игры, которая была для него дороже жизни. Разумеется, он тем самым препятствовал другим, "слишком серьезным" играм, и те игроки ему этого не простили. "Шпильбрехер разрушает магию их волшебного мира, поэтому он трус и должен быть подвергнут изгнанию. Точно так же и в мире высокой серьезности плуты, жулики, лицемеры всегда чувствуют себя гораздо уютней шпильбрехеров, отступников, еретиков,

Предуведомленье

вольнодумцев, узников совести"*. Назовем и Дмитрия Сергеевича Лихачева, который так проникновенно, так душераздирающе просто порою все еще говорит с нами с наших телевизионных экранов.

Очерк жизненного пути, сопровождающий публикацию писем и рисунков Йохана Хейзинги, будет предложен читателю в III томе настоящего издания.

Дмитрии Сильвестров

* Homo ludeas. I, с. 31.

HOMO LUDENS [ЧЕЛОВЕК ИГРАЮЩИЙ]

ОПЫТ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ИГРОВОГО ЭЛЕМЕНТА КУЛЬТУРЫ*

Uxori carissimae [Дорогой жене]

ПРЕДИСЛОВИЕ ‑ ВВЕДЕНИЕ

Когда мы, люди, оказались далеко не столь мыслящими, каковыми век более радостный"" счел нас в своем почитании Разума, для наименования нашего вида рядом с homo sapiens поставили homo faber, человек‑делатель. Однако термин этот был еще менее подходящим, чем первый, ибо понятие faber может быть отнесено также и к некоторым животным. Что можно сказать о делании, можно сказать и об игре: многие из животных играют. Все же, мне кажется, homo ludens, человек играющий, указывает на столь же важную функцию, что и делание, и поэтому, наряду с homo faber, вполне заслуживает права на существование.

Есть одна старая мысль, свидетельствующая, что если продумать до конца все, что мы знаем о человеческом поведении, оно покажется нам всего лишь игрою. Тому, кто удовлетворится этим метафизическим утверждением, нет нужды читать эту книгу. По мне же, оно не дает никаких оснований уклониться от попыток различать игру как особый фактор во всем, что есть в этом мире. С давних пор я все более определенно шел к убеждению, что человеческая культура возникает и разворачивается в игре, как игра. Следы этих воззрений можно встретить в моих работах начиная с 1903 г. При вступлении в должность ректора Лейденского университета в 1933 г. я посвятил этой теме инаугурацион‑ную речь под названием: Over de grenzen van spel en ernst in de cultuur1 [О границах игры и серьезности в культуре]. Когда я впоследствии дважды ее перерабатывал ‑‑ сначала для научного сообщения в Цюрихе и Вене (1934 г.), а потом для выступления в Лондоне (1937 г.), я озаглавливал ее соответственно Das Spielelement der Kultur и The Play Element of Culture [Игровой элемент культуры]. В обоих случаях мои любезные хо

* Homo ludens. Proeve eener bepaling van het spel‑element der cultuur. H. D. Tjeenk Wil‑link & Zoon N. V., 1940. (Huiziga J. Veizamelde Werken. VII. H. D. Tjeenk Willink & Zoon N. V. Haarlem, 1950. P. 26‑246).

зяева исправляли: in der Kultur, in Culture [в культуре] ‑‑ и всякий раз я вычеркивал предлог и восстанавливал форму родительного падежа. Ибо для меня вопрос был вовсе не в том, какое место занимает игра среди прочих явлений культуры, но в том, насколько самой культуре присущ игровой характер. Моей целью было ‑‑ так же дело обстоит и с этим пространным исследованием ‑сделать понятие игры, насколько я смогу его выразить, частью понятия культуры в целом.

Игра понимается здесь как явление культуры, а не ‑‑ или во всяком случае не в первую очередь ‑‑ как биологическая функция и рассматривается в рамках научного мышления в приложении к изучению культуры. Читатель заметит, что от психологической интерпретации игры, сколь важной такая интерпретация ни являлась бы, я стараюсь воздерживаться; он также заметит, что я лишь в весьма ограниченной степени прибегаю к этнологическим понятиям и толкованиям, даже если мне приходится обращаться к фактам народной жизни и народных обычаев. Термин магический, например, встречается лишь однажды, термин ма‑на2* и подобные ему не употребляются вовсе. Если свести мою аргументацию к нескольким положениям, то одно из них будет гласить, что этнология и родственные ей отрасли знания прибегают к понятию игры в весьма незначительной степени. Как бы то ни было, повсеместно употребляемая терминология по отношению к игре кажется мне далеко не достаточной. Мне давно уже требовалось прилагательное от слова spel [игра], которое просто‑напросто выражало бы "то, что относится к игре или к процессу игры". Speelsch [игривый\ здесь не подходит из‑за специфического смыслового оттенка. Да позволено мне будет поэтому ввести слово ludiek. Хотя предлагаемая форма в латыни отсутствует, во французском термин ludique [игровой] встречается в работах по психологии.

Предавая гласности это мое исследование, я испытываю опасения, что несмотря на труд, который был сюда вложен, многие увидят здесь лишь недостаточно документированную импровизацию. Но таков уж удел того, кто захочет обсуждать проблемы культуры, всякий раз будучи вынужден вторгаться в области, сведения о которых у него недостаточны. Заранее заполнить все пробелы в знании материала было для меня задачей невыполнимой, и я нашел удобный выход из положения в том, что всю ответственность за детали переложил на цитируемые мною источники. Теперь дело сводилось к следующему: написать или не написать. О том, что было так дорого моему сердцу. И я все‑таки написал.

ХАРАКТЕР И ЗНАЧЕНИЕ ИГРЫ КАК ЯВЛЕНИЯ КУЛЬТУРЫ

Игра старше культуры, ибо понятие культуры, сколь неудовлетворительно его ни описывали бы, в любом случае предполагает человеческое сообщество, тогда как животные вовсе не дожидались появления человека, чтобы он научил их играть. Да, можно со всей решительностью заявить, что человеческая цивилизация не добавила никакого сколько‑нибудь существенного признака в понятие игры вообще. Животные играют ‑‑ точно так же, как люди. Все основные черты игры уже воплощены в играх животных. Стоит лишь понаблюдать, как резвятся щенята, чтобы в их веселой возне приметить все эти особенности. Они побуждают друг друга к игре посредством особого рода церемониала поз и движений. Они соблюдают правило не прокусить друг другу ухо. Они притворяются, что до крайности обозлены. И самое главное: все это они явно воспринимают как в высшей степени шуточное занятие и испытывают при этом огромное удовольствие. Щенячьи игры и шалости ‑‑ лишь один из самых простых видов тех игр, которые бытуют среди животных. Есть у них игры и гораздо более высокие и изощренные по своему содержанию: подлинные состязания и великолепные представления для окружающих.

Здесь нам сразу же придется сделать одно очень важное замечание. Уже в своих наипростейших формах, в том числе и в жизни животных, игра есть нечто большее, чем чисто физиологическое явление либо физиологически обусловленная психическая реакция. И как таковая игра переходит границы чисто биологической или, по крайней мере, чисто физической деятельности. Игра ‑‑ это функция, которая исполнена смысла. В игре вместе с тем играет нечто выходящее за пределы непосредственного стремления к поддержанию жизни, нечто, вносящее смысл в происходящее действие. Всякая игра что‑то значит. Назвать активное начало, которое придает игре ее сущность, духом ‑‑ было бы слишком, назвать же его инстинктом ‑‑ было бы пустым звуком. Как бы мы его ни рассматривали, в любом случае эта целенаправленность игры являет на свет некую нематериальную стихию, включенную в самое сущность игры.

Психология и физиология занимаются тем, чтобы наблюдать, описывать и объяснять игры животных, а также детей и взрослых. Они пытаются установить характер и значение игры и указать место игры в жиз

ненном процессе. То, что игра занимает там весьма важное место, что она выполняет необходимую, во всяком случае, полезную функцию, принимается повсеместно и без возражений как исходный пункт всех научных исследований и суждений. Многочисленные попытки определить биологическую функцию игры расходятся при этом весьма значительно. Одни полагали, что источник и основа игры могут быть сведены к высвобождению избыточной жизненной силы. По мнению других, живое существо, играя, следует врожденному инстинкту подражания. Или удовлетворяет потребность в разрядке. Или нуждается в упражнениях на пороге серьезной деятельности, которой потребует от него жизнь. Или же игра учит его уметь себя ограничивать. Другие опять‑таки ищут это начало во врожденной потребности что‑то мочь, чему‑то служить причиной, в стремлении к главенству или к соперничеству. Некоторые видят в игре невинное избавление от опасных влечений, необходимое восполнение односторонне направленной деятельности или удовлетворение в некоей фикции желаний, невыполнимых в действительности, и тем самым ‑‑ поддержание ощущения собственной индивидуальности 1.

Все эти объяснения совпадают в исходном предположении, что игра осуществляется ради чего‑то иного, что она служит чисто биологической целесообразности. Они спрашивают: почему и для чего происходит игра? Приводимые здесь ответы ни в коей мере не исключают друг друга. Пожалуй, можно было бы принять одно за другим все перечисленные толкования, не впадая при этом в обременительную путаницу понятий. Отсюда следует, что все эти объяснения верны лишь отчасти. Если бы хоть одно из них было исчерпывающим, оно исключало бы все остальные либо, как некое высшее единство, охватывало их и вбирало в себя. В большинстве случаев все эти попытки объяснения отводят вопросу: что есть игра сама по себе и что она означает для самих играющих, ‑лишь второстепенное место. Эти объяснения, оперируя мерилами экспериментальной науки, спешат проникнуть в самое тело игры, ничуть не проявляя ни малейшего внимания прежде всего к глубоким эстетическим особенностям игры. Собственно говоря, именно изначальные качества игры, как правило, ускользают от описаний. Вопреки любому из предлагаемых объяснений остается правомочным вопрос:

"Хорошо, но в чем же, собственно, сама суть игры? Почему ребенок визжит от восторга? Почему игрок забывает себя от страсти? Почему спортивные состязания приводят в неистовство многотысячные толпы народа?" Накал игры не объяснить никаким биологическим анализом. Но именно в этом накале, в этой способности приводить в исступление состоит ее сущность, ее исконное свойство. Логика рассудка, казалось бы, говорит нам, что Природа могла бы дать своим отпрыскам такие полезные функции, как высвобождение избыточной энергии, расслабление после затраты сил, приготовление к суровым требованиям жизни и компенсация неосуществленных желаний, всего‑навсего в виде чисто

Выбор редакции
Что такое объяснительная записка? Как правильно написать объяснительную записку начальнику на работе за отсутствие на рабочем месте или...

Общее налоговое правило по подоходному налогу гласит, что НДФЛ попадают в государственную казну автоматически. Это значит, что за...

Фото: Денис Медведев / PhotoXPress.RUВесело грызть гранит науки! Было бы на что. С 1 января 2011 г. у нас опять начнётся новая жизнь....

Между подлежащим (группой подлежащего) и сказуемым (группой сказуемого) из всех знаков препинания употребляется только тире. ставится на...
В русском языке существуют особенные части речи, примыкающие к существительному или глаголу. Некоторые языковеды считают их особыми...
Задумывались ли вы о том, что в русском алфавите есть буквы, которых вполне можно было бы обойтись? Зачем же они нужны?Ъ и ЬТвердый и...
Задумывались ли вы о том, что в русском алфавите есть буквы, которых вполне можно было бы обойтись? Зачем же они нужны? Ъ и Ь Твердый и...
Наршараб – это кисло-сладкий гранатовый соус – один из знаменитых ингредиентов кавказской кулинарии. Он легко станет любимым продуктом и...
Пикантную закуску можно приготовить для праздника или встречи гостей. Приготовление: Отрежьте ножки от шляпок, посолите их и обжарьте на...